Что происходит между Трампом и Путиным в вопросе окончания войны

Порой мне хотелось, чтобы мои коллеги-дипломаты хоть изредка подняли взгляд от земли — чтобы увидели более широкую картину и более далекую перспективу: внутреннюю логику и направление событий, то, как меняются сила и намерения других государств, и что все это сулит нам.

В 2005 году, когда я служил в Москве, я выразил обеспокоенность тем, что Россия приучает Европу к своей газовой игле, взращивая тем самым долгосрочную зависимость — я назвал это «энергетической финляндизацией». Один очень высокопоставленный дипломат ответил мне: «Если я использую Walkman, значит ли это, что я начинаю смотреть на мир по-японски?» Моя последняя должность в Форин-офисе, в отделе стратегического планирования, как раз и заключалась в том, чтобы смотреть вдаль. Но планировщики во многих министерствах иностранных дел неизменно жалуются, как трудно им влиять на загруженные подразделения, занятые повседневной дипломатией.

Я назвал это «энергетической финляндизацией»

Дипломатия насквозь пропитана субъективностью, но ее субъекты пойманы в объективные обстоятельства, которых они не выбирали. Самые проницательные и плодотворные мыслители умеют удерживать эти два взгляда — внутренний и внешний — в творческом напряжении, сопоставляя тактическое и осязаемое со стратегическим и концептуальным, не растворяя одно в другом. Примером служит Генри Киссинджер, соединивший выдающийся интеллект с тем, что немцы называют Fingerspitzengefühl — буквально «чутьем кончиков пальцев», чувством практики. Среди других — Майкл Ховард и Гарри Хинсли, служившие соответственно в армии и разведке, — оба внесли долговременный вклад в международную мысль. Ричард Холбрук в своем рассказе о дипломатии, завершившей войну в Югославии, соединяет ясное стратегическое видение с мельчайшими, живыми деталями человеческого взаимодействия в сложных переговорах.

В международной жизни человеческий выбор и безличные силы преломляют друг друга, но их относительное значение меняется со временем. В обычные периоды контуры власти ясны, а намерения стабильны. В исключительные моменты сила внезапно смещается, структуры рушатся, и на первый план выходит выбор. Индивиды обретают редкую свободу — возможность придавать форму еще расплавленному будущему. И поскольку именно они становятся решающими фигурами, их отношения, встречи, разговоры и иные формы влияния могут оказаться судьбоносными. В такие минуты дипломатия раскрывается во всей полноте.

Это чаще всего происходит по окончании большой войны.