18 дней в польском СИЗО: от чего становится по-настоящему страшно

Продолжение. Начало читайте здесь, вторую часть — здесь, третью — здесь, четвертую — здесь.

Когда ты туда попадаешь, то думаешь: ну ладно, я здесь случайно. Мне дали шестьдесят дней, но на самом деле — максимум неделю-две. За это время юристы покажут всю абсурдность ситуации.

Первые же истории, которые я услышал, немного вернули меня к реальности.

Водитель фуры ехал через Польшу в Латвию. Во время отдыха он просыпается — грузовик окружен. Проверяют груз и документы, говорят, что какого-то документа не хватает. Он говорит: «Хорошо, я ведь везу это для компании, давайте запросим документы». Ему отвечают: «Мы вас задерживаем, а дальше будем разбираться».

Этот человек провел шесть месяцев в СИЗО. Его отпустили. Никакой вины, никакого штрафа.

У этого мужчины работает тридцать процентов сердца, он в списке на трансплантацию, ему за шестьдесят.

Другая история. Человек находится в СИЗО уже больше года, и ему до сих пор не предъявили никакого обвинения. Не буду вдаваться в детали, но, по его словам, по закону в случае признания виновным ему должны были бы назначить штраф. Максимальный срок расследования — год, однако его продлили еще на три месяца сверх этого срока.

Мой сокамерник, поляк, ждет уже полтора месяца, потому что его прокурор ушел в отпуск и сказал, что делом займутся только в сентябре.

Первые недели этот поляк говорил нам: «Ну, с вами всё понятно — ты из Украины, он из Мексики. А я ведь поляк, я у себя дома, сейчас во всём быстро разберутся».

Это не работает и для поляков.

И неважно, с чем ты попал сюда. Ты можешь оказаться в одной камере с кем угодно, кто тоже ждет приговора, — и заранее не узнаешь, с кем именно. И будешь сидеть с ним месяцами.

Человеческое время в системе не стоит ничего

А рассмотрение апелляции может длиться около полутора лет. То есть, если ты отсидел год, в конце тебе сказали, что ты виновен, а ты считаешь иначе и подаешь апелляцию, — то, пока ее рассмотрят, из твоей жизни уйдет два с половиной года.

Как передал мне один из заключённых, прокурор сказал ему:

«Ну, если не виноват, то получишь компенсацию. В чём проблема?»

А тем временем сосед, который сидит уже год, отмерял руками 90 см, показывая, что именно такой рост сейчас у его ребенка, которого он не видел целый год. Говорит: представляешь, уже такой.

И это — то единственное, что я вынес оттуда как вывод о системе. Не о конкретной стране. О системе как таковой: человеческое время в ней не стоит ничего.

Как выяснилось, в краже велосипедов Германия усматривает признаки организованной преступности, за что грозит 10 лет лишения свободы. После всех услышанных историй и увиденного мною спокойствия уже не было — в отличие от того момента, когда я впервые узнал об обвинениях.

Формально времени наедине с собой там нет вообще. Вы проводите вместе двадцать четыре часа в сутки и разговариваете по шесть-семь-восемь часов в день. Мексиканец до меня несколько месяцев жил вдвоем с поляком, не имея с ним вообще никакого общего языка, — так что для него это был хороший повод выговориться. В таких условиях сближаешься с человеком очень быстро.

Но мыслей всё равно много, и они просто бегают в голове.

Буквально со второго-третьего дня возникает внутренний порыв начать записывать свои размышления. Вести какой-нибудь условный дневник. Просто чтобы попытаться всё это переварить. И это тот момент, когда по-настоящему понимаешь: ты никак не контролируешь свои мысли. Они существуют сами по себе, а ты — сам по себе.

Поэтому медитация и дыхательные упражнения — знание хотя бы нескольких техник или умение придумать их самостоятельно — оказались очень важными. Они помогают собраться с силами. Особенно в первую неделю.

В первый день ты в состоянии шока. Единственное, что пытаешься сделать, — понять, на что опереться. Какие здесь правила, какой распорядок, что вообще будет дальше.

Второй и третий дни — самые тяжелые. Утром просыпаешься от звонка и света, и есть пять секунд, когда еще не понимаешь, где ты. И кажется, что всё это — сон. А потом приходит осознание: нет. Ты здесь. И на тебя обрушиваются все эти разговоры, и ты не понимаешь: здесь ты на недели, на месяцы или на годы.

А где-то после десятого дня приходит привыкание. И в какой-то момент выдается неплохой день. Сходил в душ. Прогулка была в большой бетонной коробке, а не в маленькой. Наконец пришел заказ из магазина, заварил себе овсянку и взял новую книгу в библиотеке.

Садишься и думаешь: блин, а сегодня классный день. Вроде всё хорошо.

А потом делаешь зум-аут. И видишь, что уже начал воспринимать свое пребывание здесь как норму. Уже ищешь плюсы. Хотя еще недавно четко понимал: то, что ты здесь, — неправильно, это абсурд, тебя здесь быть не должно.

Прошло две недели — и тебе здесь становится немного комфортно. И вот от этого становится по-настоящему страшно.

Мой сокамерник сказал, что где-то через полгода все его сны стали происходить в закрытых помещениях. Либо это запертая комната, либо он хочет откуда-то выйти, но не может найти какой-то документ.

Это добавляет глубины рефлексии. Но не делает тебя более счастливым человеком.

И всё же каждый день есть это пространство для себя. Внутренняя рефлексия, выводы, переосмысление собственной системы ценностей — хочешь ты этого или нет.

Я записывал эти выводы и прокручивал их в голове. И со временем возникает ощущение, что ты кристаллизуешь нечто, что есть внутри тебя. Нечто настоящее.

И это может быть совсем не то, что ты считал для себя главным до того, как попал в такие условия.

(Заключительную часть читайте в ближайшее время)

Оригинал

Текст опубликован с разрешения автора